Факультет психологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова Факультет психологии МГУ им. М.В. Ломоносова

А.Н. Леонтьев.
Первая летняя психологическая школа1

Я хочу рассказать о том, как впервые возникла летняя психологическая школа (ЛПШ), каков был замысел этой школы, как она была организована и как протекала первая школа.

Нужно заметить, что летние школы практиковались в университете задолго до того, как возникла школа на факультете психологии. Замысел организовать эту школу принадлежал мне и возник он вот из какого рода соображений: было замечено, что примерно к третьему году обучения или, во всяком случае, в начале третьего года наши студенты, как мы тогда говорили, как бы «убаюкивались» академическими занятиями. Первые годы главным образом уделялись, как и сейчас, дисциплинам, имевшим пропедевтический характер, и даже в большей степени, чем сейчас, потому что, например, курс общей психологии начинался тогда только со второго курса. Это были циклы: биологические, общественные науки, математика, словом, то, что не является психологией в собственном смысле.

Мы употребляли слово «убаюкивались» (или еще было другое слово, более сильное — «укачивались»). Попросту говоря, студенты как бы забывали про то, что они профессионально готовятся как психологи и что подготовка по психологическим дисциплинам составляет самое главное. На психологические дисциплины распространялось то отношение, которое было в известной мере оправдано в отношении, скажем, биологического цикла, иностранных языков, — по отношению к пропедевтическим дисциплинам, но которое не было оправдано и не могло быть оправдано по отношению к психологическим курсам, которые формировали профессию психолога. Становилось скучновато.

Обучение уж очень приобретало характер именно обучения, т.е. некоторого усвоения суммы или, лучше сказать, системы знаний, иногда не очень полной, иногда фрагментарной. Где-то было интереснее, а что-то казалось менее интересным. Скажем, курс антропологии, который вел тогда Яков Яковлевич Рогинский, представлялся очень интересным, ну а другие курсы — менее интересными. Студенческие учебные группы как бы немножко «засыпали». И возникла естественная необходимость расшевелить эти группы, создать собственно психологические интересы студентов на темы, относящиеся к психологии. Как это сделать?

К этому времени стала приобретать некоторую популярность пущенная американцами идея «мозгового штурма», «мозговой атаки», «brain-storming'a». Естественно, возникла гипотеза: может быть, произвести такую мозговую атаку? Но для этого нужно было найти такую форму работы со студентами, которая ничем бы не напоминала учебную работу. Конечно, такой могла быть работа только с некоторыми студентами. Она не могла идти фронтально, просто по чисто материальным, физическим, внешним условиям. Мы не могли собрать 200 или 300 студентов, потому что с ними и даже просто с большой группой в 40—50 человек никакой другой работы, кроме учебной, какую бы методику мы ни применяли, организовать было нельзя. Тогда возникла вторая мысль: а если на некоторых, решающих курсах взять по небольшому числу студентов, с ними провести эту работу по «пробуждению» мозга в направлении психологии с тем, чтобы, вернувшись и влившись вновь в свою учебную группу, они могли бы послужить чем-то вроде дрожжей или ферментов, чтобы заразить остальных. Следовало пойти на какой-то эксперимент.

Продумывание возможностей такого эксперимента привело к некоторым предварительным идеям, к предварительному плану такой работы и условиям, в каких такая работа могла проходить. Внешними условиями такой работы могли бы послужить условия поселения некоторого числа студентов вместе с небольшим числом преподавателей вне учебных университетских организаций. Была найдена возможность (первая попавшаяся, впрочем) использовать для этих целей только что открытый лагерь. Это не был спортивный лагерь в узком смысле слова, т.е. там, где люди занимались почти исключительно спортом. Это был лагерь, где студенты отдыхали и немного занимались спортом. Очень немного. Это была Пицунда — небольшое селение недалеко от Анапы, глухое место, с плохой связью с Анапой, вообще с трудным путем.

Это был палаточный лагерь. Там были два запомнившиеся мне легких строения: прежде всего, строение столовой — комплекс, куда входили кухня для приготовления пищи и большая комната-столовая, сделанная по типу больших террас дачного типа, лишь частью застекленных; второе здание было что-то вроде сарая, который вообще не использовался для того, чтобы селить туда студентов. Студенты жили в палаточном городке. Палаточный городок состоял из брезентовых палаток на 8 и даже больше человек — образца, какой, по крайней мере, когда-то применялся для войск. Были офицерские палатки, солдатские палатки и в очень маленьком количестве — палатки собственно туристические. У нас были польские палатки ярких цветов очень хорошего качества. Была палатка на 2 человека даже с небольшой передней под крышей палатки, где был столик и какие-то элементарные удобства. Важно было и то, что пол был тоже выстлан материалом, из которого была сделана палатка. Но таких палаток было очень мало. На небольшом расстоянии от палаточного городка была деревушка, где были обыкновенные рубленые или даже сложенные из камня дома, самые примитивные. Кстати, в этой же маленькой деревушке был маленький рыночек, где продавали продукты местного производства: брынзу, кустарное легкое белое вино — специализация этого района, и другие примитивные продукты, которые собирались с небольших участков, принадлежавших местному населению. Это и было выбрано местом проведения летней психологической школы.

Я созвал наметившихся участников этой психологической школы, я имею в виду не преподавательский состав, а студенческий. Их было вначале 17, а стало 18. Восемнадцатым оказался прибившийся к нашей группе какой-то студент с другого факультета. Ему импонировал (как мы потом об этом узнали) именно характер работы. Я сейчас не помню, с какого он был факультета, но для него интересна была форма работы, стиль, характер общения. Я пригласил к себе 17 этих наших студентов и рассказал им, что есть предложение поехать летом на 3—4 недели на берег Черного моря, под Анапу, в маленькое селение Джемете, с тем, чтобы там побыть вместе с преподавателями, при этом мы будем там заниматься психологией. Но вот о чем я бы просил. Я думаю, что нам не нужно иметь никакой программы, никакого плана работы. Мы поедем туда с вами без плана. Второе. Я бы просил вас не брать никаких психологических книжек или статей. А если желаете брать с собой книжки — берите беллетристику или книги на любую научную тему, только не психологическую и не околопсихологическую.

Итак, нет программы, нет плана и нет литературы. Как же вести работу в этих условиях, да и направить ее психологически?

Я предлагал такой план: студенты выезжают на три—четыре дня раньше, чем приезжаю я. Мы направили с ними двух доцентов (кого -это несущественно для сути дела, для мысли. Такого рода справки привели бы меня просто в положение историка, в то время как я хочу сохранить позицию анализа этого опыта со стороны методолога, что ли). Когда они приедут в Джемете, они должны будут поселиться, наладить внутреннюю организацию этой группы и приступить к психологической работе. Сейчас я расскажу, что я под этим имею в виду.

Во-первых, внутренняя организация. Итак, нужно было иметь президента, при этом президента, на которого нужно было бы возложить ответственность полную. Это значит — ответственность за внешнюю организацию, прежде всего, ответственность за необходимость вести какую-то документацию и ответственность за внутренний порядок. Президентом школы должен быть студент, а не преподаватель.

Далее: нужно было за эти три дня закончить все организационные вопросы (вроде поселения в этом палаточном городке). В частности, я просил резервировать для меня возможность там жить.

А в чем заключалась научно-подготовительная задача? Я просил студентов выработать систему вопросов, о которой надо было бы по говорить, определить проблемы, вокруг которых может идти разговор, и дал метод выдвижения этих проблем. Они должны были быть разработанными в такой форме, чтобы быть содержательными. Надо было не просто называть: «вот бы узнать про это», а должен был быть расчлененный вопрос, причем выдвигаться такие вопросы могли любым участником школы. Желательно было бы, чтобы эти вопросы обсуждались на общем собрании с участием всех студентов и преподавателей или отдельных групп: в два, пять, десять человек — как угодно, памятуя только об одном: как только я приеду, мы начнем работу с защиты выдвигаемых вопросов. Их будет много. Каждый инициатор от имени группы в целом, от имени 2—3—4—5 студентов или в индивидуальном порядке, от своего собственного имени, должен будет сформулировать проблему и защитить ее как проблему важную, доступную — словом, оправданную для того, чтобы вокруг нее вести большой разговор. Предполагалось также, что среди этих проблем могут оказаться вопросы, которые не нужно обсуждать, в ответ на которые должны быть даны просто справки. Такие справки могли быть даны во время обоснования этих вопросов (и тем самым они снимались) или в форме пожелания прослушать лекцию, т.е. подробное разъяснение в течение получаса, часа, а если нужно — и двух часов. Я оговаривал, что такие последнего типа вопросы — не для обсуждения, не для продумывания, а для получения соответствующих знаний — должны быть минимизированы, и больше, чем на одну лекцию, от силы — две, рассчитывать нельзя. Это — исключение, а не правило. Остальные вопросы должны были быть отсечены при первой же общей встрече.

Элемент соревнования вошел с самого начала: соревнования в изобретательности вопросов — раз и в умении их правильно поставить — два. Интересный вопрос, неумело поставленный, «падал» так же, как умело поставленный, но пустой вопрос, который требовал простой информации. Вопрос о том, как зародилась вундтовская психология, требовал просто ответа, который мог быть дан в течение 5 минут и тем самым снят с повестки дня. Вот почему не надо было иметь никакой программы, никакого плана работы, а только схему, как строить работу.

A brain-storming заключался в том, что, когда мы утвердили проблемы, уже расчлененные, отредактированные коллективно, поддержанные большинством участников школы, как те, которые действительно заслуживают внимания, обсуждения, развития, после этого наступал этап, в котором активную роль играл уже я. Я в этот момент вступал, подменяя президента, хотя я слушался его абсолютно, показывая пример дисциплинированности.

А я начинал вот с чего. Бралась очередная проблема — любая очередная, конечно, соблюдая по возможности логику, какую-то разумную последовательность. Тогда я вступал в действие и предлагал следующую операцию: каждый участник или, по меньшей мере, каждый желающий (практически это были почти все участники), или, во всяком случае, та часть, которая поддержала этот вопрос, т.е. большинство, должны были дать мгновенный интуитивный ответ на заданный вопрос, и ответы быстро записывались. Мозговая атака в том и заключалась (ее специфический американский вариант), что люди свободно, интуитивно давали ответы на поставленные правильно вопросы. Надо было заранее отрабатывать вопросы, потому что иначе нельзя было провести вторую часть, т.е. собственно мозговую атаку. Они были очень. разные, эти гипотетические, интуитивные ответы, эти гипотезы. Для высказывания гипотез мы не требовали аргументов, потому что первая высказанная гипотеза шла без аргументации. Когда эти интуитивные ответы были собраны, шел второй тур — критика выдвинутых ответов. И каждый, не выдвинувший данного гипотетического ответа, мог раскачивать этот ответ, например, показывать, что ответ нелеп, что он не про ходит потому-то и потому-то. Или что заслуживает внимания. Словом, шло обсуждение не вопроса, а высказанных гипотез. И самое интересное — это была, конечно, критика высказанных предположений. И критическая, и позитивная работа отвергания, и очень часто замещение ответа другим ответом или подбрасывание какого-то соображения, которое надо учитывать при решении этого вопроса, которое было не учтено, — это было очень интересно и часто для меня совершенно неожиданно. Я, например, не мог бы прогнозировать не только интуитивных ответов на вопросы, но даже и то, как они могут приниматься или не приниматься, обсуждаться или не обсуждаться. Вся последующая работа составляла анализ догадок, которая кончалась резюме.

Я сделал еще одно очень важное примечание к сказанному, а именно: в числе дополнительных вопросов, которые не войдут в состав вопросов, конкурирующих между собой, могут быть вопросы не только психологические, не только научные, но также общественно-политические и даже индивидуальные, интимные, личностные.

Когда я приехал в Джемете, меня встретили. Мы собрались, как сейчас помню, в сарае, где мы и собирались на общие встречи; иногда, впрочем, и в больших палатках, потому что там было очень неудобно -не было света. Там было маленькое окошечко и можно было работать только с открытой дверью. Не было мебели. Мы собрались, что-то понаделали вроде столов, что-то соорудили вроде скамеек. Меня осторожненько выспросили, не буду ли я против, если они принесут с базарчика местное кустарное винцо на предмет праздника открытия активной работы в школе. Разумеется, у меня не было возражений. Мы потратили тот вечер на разговоры. Последовало очень много разных вопросов: как с временем, с регламентом, с распорядком дня? Мы приняли правило: жестко следуем побудке и отбою; завтракаем, когда положено, скажем, в половине девятого утра и в девять открываем первую встречу. Что касается отбоя, то групповые занятия все прекращаются в соответствующее время, за полчаса, скажем, до ужина или последнего чаепития, а затем каждый продолжает свое бодрствование, сколько может. Собирались либо всей группой, либо частично.

И тогда возникла еще одна идея, которая оформилась сразу же, а на следующее утро или днем я уже читал у моей палатки на столбе вывеску. По-моему, она была написана так: «Постоянный консультационный пункт». Это значило (по моим разъяснениям), что если я захожу в палатку к себе, в любой час суток ко мне может прийти любой участник школы индивидуально или вдвоем, или целой группой, с тем, чтобы задавать всякие вопросы и обмениваться мнениями, т.е. для разговоров. Торжественно было объявлено, что рабочего времени у меня нет. Все мое время пребывания на территории лагеря есть рабочее время.

Мы предусмотрели также и режим пляжа: там же было море и великолепный пляж мелкого песка огромного протяжения. Как быть? Мы внесли такие поправки: есть время для отдыха, которое может быть использовано как время для пляжа. Но это время не возбраняется использовать для продолжения работы, т.е. можно какие-то подгруппы, а может быть и группы (как сложится), использовать для собраний на берегу в купальных костюмах. Одновременно были решены некоторые чисто организационные вопросы, а именно была создана команда спасения. Это значит, что среди наших студентов-здоровяков и пловцов было организовано дежурство на пляже. На эту команду были возложены работы по наблюдению за купающимися во избежание несчастных случаев на воде, но одновременно с этим и функции дружины — охрана правопорядка. Было создано соответствующее специальное командование, т.е. кто-то командовал действиями этой бригады. Естественно, что во время общегрупповых занятий они не присутствовали на берегу, но во всех других случаях кто-то из команды присутствовал. Словом, была налажена организация этого дела.

Был установлен также и протокольный порядок. Председательствовал всегда президент школы. Что касается старшего (в академическом смысле), то он не имел административных функций; функции председателя, иначе говоря, главного администратора, и функции замполита выполняли участники школы. Собственно, только эти две функции и были. Причем вторая не была особенно актуальной, поскольку группа маленькая — в ней не было необходимости ни в каком специальном заместителе по политчасти. Те и другие функции поручались студентам независимо от того, какие функции они выполняют на факультете. Была специальная организация, совершен но особая, автономная, самоорганизующаяся ячейка.

Впоследствии в программу были введены дополнения. Они были введены самой жизнью — никто их не выдумывал. Например, родилась такая любопытная форма. Вне работы школы я, например, рассказал по возникшему в какой-то связи вопросу биографию Евгения Николаевича Соколова. Биографию, а не научную биографию: откуда он произошел, что он кончал, как он воевал, как получил контузию, как он пришел, стал заниматься мышлением, что привело его к физиологии и как он дошел до жизни такой — стал потом заниматься нейронами улиток. Я о ком-то еще рассказывал, более кратко. Началось знакомство с преподавателями. Очень интересный был эффект: для этих студентов преподаватели перестали выступать только в функции преподавателей, они стали людьми, которые имеют свою биографию, свои семьи, свой образ жизни, свои характерологические особенности. Они — просто люди, такие же, как и все остальные. Это было теоретически понятно всем a priori, но здесь это воплотилось в чем-то очень конкретном.

Иногда появлялись такие же стихийно возникающие обсуждения, например, обсуждение проблемы искусства с психологическим подходом к этой странной, в общем-то, форме активности людей — восприятию искусства. И тут родилось много интересных ходов мысли. Иногда приходилось отвечать на вопросы, которые возникали как острые вопросы перед отдельными участниками школы. Это были часто беседы просто вдвоем, tete-a-tete, касающиеся и интимных вопросов, с одной стороны, а с другой стороны — вопросов общественно-политического порядка по принципу «а как на самом деле?» — контроверзы между тем, что они слышат, и между тем, что они видят, противоречия, которые имеются в жизни — обыкновенно реальные противоречия. Там было наполнение того, что можно было бы назвать промежуточной тканью — по анатомическим грубым аналогиям — то, функция чего не очень ясна, но что присутствует, вроде нейроглии, если применительно к нервной ткани. Что-то там нейроглия делает, что — не очень ясно, но она заполняет межклеточное пространство. Это, конечно, было очень эффективно с точки зрения сближения преподавательского состава и состава студенческого, было стабилизирующим каким-то фактором.

А все это происходило на фоне «плохой» жизни. Я употребляю здесь слово «плохой» в кавычках, т.е. со всякого рода осложнениями, которые возникали в пределах этого лагеря, повторяю, скорее, отдыхательно-спортивного, чем спортивно-отдыхательного. Например, у нас постоянно прекращалась подача электроэнергии, и лагерь погружался в темноту. Иногда случайно появлялся какой-то способ выхода из ситуации, подобный тому, о котором я сейчас расскажу. К примеру, мы собрались в большой-большой палатке — такая одна была у нас, тоже парусиновая, обыкновенная палатка. Лето. Глухая ночь. На юге темнеет рано, как известно. Луны нет, а ток выключен по всей территории лагеря. Полная темнота. Как-то рассаживаются по койкам в этой палатке, и я тоже прихожу в палатку и оказываюсь в «шапке-невидимке». Единственный способ себя обнаружить — закурить сигарету. Если же сигарета потухла, я перестал курить — я растворился, меня нет (при условии, конечно, если я молчу). Удивительно быстро происходит адаптация к моему отсутствию. Пять минут — и я забыт. Я себя не обнаруживаю, темнота абсолютная. Мое появление оказывается внезапным. Я закуриваю сигарету и что-то говорю. И вот я оказался здесь, неожиданно, в самой середине, в гуще. И опять выключился на некоторое время — на 30 минут, на полчаса. И тут уж надо было набраться терпения и хранить эту самую шапку-невидимку. А бывало и так: все потушено, света нет, опять не подали энергию. Как поужинать? Выгоняли грузовой автомобиль, единственный, который у нас был, ставили перед верандой столовой и фарами освещали эту веранду. Так подавали и кушали, поскольку в темноте есть уже невозможно.

Было очень хорошо организовано обслуживание. Мы отключились от общего порядка self-service'a, самообслуживания, ввели дежурства. Таким образом мы садились за обыкновенные длинные столы, а дежурная группа (два человека) подавали, а также собирали посуду и относили в мойку, сдавали в буфет. Это не препятствовало разговору за столом. Никто не суетился. Все ждали, когда принесут — выбора же в меню не было. Кормили, кстати, плохо. Я там научился есть всякие блюда, которые мне казались абсолютно неприемлемыми. Бесконечно кормили манной кашей, макаронами безо всего, — одним словом, самые примитивные обеды были. Простые супы (жидкие), какие-то пойла вместо кофе, но надо было это все перетерпеть.

Вот и об искусстве разговор зашел так: в один из таких вечеров, когда не была света, были где-то навалены бревна, неизвестно для чего. Кто-то сел на бревнышко, я подсел на бревнышко, потом все остальные пришли и стали садиться на эти бревнышки, и начался разговор об искусстве. Кто-то там, Нечаев, тенорком распевал песенку, слово за слово начался разговор об искусстве и вышел импровизированный мой доклад об искусстве. Вот так на бревнышках и сидели.

Вопросы были интересные и, что я упустил сказать, записывались итоги, краткие резюме по встречам. Встречи были систематические, два раза в сутки, остальные встречи были малыми группами, пляжные, вечерние на свободные темы и консультационный пункт, перманентно действующий. Мы иногда на этом консультационном пункте или на этих свободных беседах и встречах задерживались до 11 часов вечера. Но все-таки к полуночи мы кончали все, потому что надо было неизбежно роковым образом вставать к завтраку — иначе завтрака не было, а кормили не густо, пропустить завтрак — это уже тяжело — отбыть голодным до обеда.. Как правило, продовольствия никакого не покупалось на рыночке.

Дни были плотные, они летели поэтому очень быстро. Очень важная часть всей школы — защита вопросов. И я бы сказал, что с научно-педагогической точки зрения, с точки зрения введения в науку, может быть, это было самое важное. Потому что когда выдвигалась какая-то проблема и начинали критиковать постановку проблемы, то это и значит — учились ставить вопросы в такой форме, в какой они могут обсуждаться и анализироваться по-научному, а не по-обывательски. Не в порядке информации (вопросы информационные отсеивались сразу, они умирали тут же). Сюжеты я сейчас не припомню, но они хранятся. Их можно восстановить. И историю первой школы можно написать довольно хорошо, подробно.

Я еще хотел подчеркнуть в связи с извращением идей школы, которое сейчас произошло, еще одну маленькую особенность. Я бы сказал, мера интимности внутренней, т.е. настоящей интимности внутригрупповых связей в школе была очень высокой, а мера внешних связей — очень низкой. Я поясню, что я имею в виду. Какая-то дружеская попытка понять каждый каждого — очень сильная, а элементы приятельства — очень слабые. И на этом держалась школа. Я следил тщательно за тем, чтобы ни один вопрос, ни одно высказывание не было предметом, так сказать, нигилистического отношения или (тем более — Боже упаси!) осуждения в форме, хотя бы и легкого, высмеивания. Я всегда поправлял, стараясь найти в неверно поставленном вопросе верное зерно. Здесь культивировалось уважение ко всякому мнению, к мысли. Это стояло как внутренняя задача уже не перед студентами, а перед преподавательским составом.

Были и всякие шутейные замыслы, вроде случайно не осуществившегося замысла розыгрыша, с инсценировкой ареста начальника лагеря.

Начальник лагеря, малоудачный человек, утром после зарядки, обязательной для всех участников этого лагеря (которую, впрочем, посещали далеко не все, по-моему, даже меньшая половина, потому что в это время бегали купаться, — словом, находили другую форму провести 15 минут до завтрака после побудки), выступал с нравоучительной речью перед всеми собравшимися. Все должны были на 5 минут задержаться, и он эти 5 минут рассказывал, что такое хорошо и что такое плохо, довольно монотонно повторяя день за днем нравоучительные сентенции. Мы решили (это была инициатива студентов) подняться к нему на веранду, с которой он произносил речь, произвести выстрел из стартового пистолета, который у кого-то случайно оказался, а может быть, добыли внутри лагеря, взять его и отвести в знаменитый сарай, приставив охрану, часовых, и объявить, что произошла революция, начальник лагеря свергнут и назначен новый начальник; после чего надо было освободить этого начальника и объяснить ему (если он способен это понять), что это был розыгрыш, шутка. Замполит начальника лагеря дал согласие — он ему тоже надоел. Уговорили его, потому что он был молодой человек, довольно остроумный и уж, конечно, гораздо более понимающий, чем его шеф — абсолютно не приспособленный к этой должности человек, какой-то тупой и глупый деятель, которого приткнули туда как на безответственную в высшей степени функцию. Риск был, конечно, получить нам неприятности за эту шутку, но я не стал сопротивляться. Хотя я понимал, что это известный риск, но я рассчитывал, что мы как-то отговоримся, тем более, что мы ожидали поддержку других студентов, приехавших сюда на отдых, потому что всем он надоел уже до последней степени и, естественно, мы рассчитывали на массовые аплодисменты. То есть позже мы могли представить это как просто акт выражения назревшего уже не шуточного, а настоящего бунта, протеста. Открыли предохранительный клапан, превратили все в шутку, недовольство — в смех. Вот идеи, которые у меня в это время бродили в голове, хотя я немножко беспокоился.

Это было сорвано вследствие того, что в канун произошли стихийные бедствия. Неожиданно разыгрался ветер, буря. Это, вероятно, знаменитая бора из Новороссийска (мы же были в районе Новороссийска). Бедствие было очень большое. Конечно, сразу же были повреждены все электрические коммуникации. (Телефонных коммуникаций у нас вообще не было, связи телефонной не было с миром.) Но дальше происходило следующее: ветер поддувал палатки (они надувались, как пузыри), поднимал их вверх, потом, перевернувшись, они обрушивались на землю — это был один вариант, — полет палаток. Второй вариант — они с грохотом трескались, ломались под давлением воздуха, наполнявшего их снизу. Песок летел столбом, началось какое-то смерчеобразование. Тут, кстати, немножко меня тронувшая, и даже не немножечко, а сильно меня тронувшая активность, которую проявили участники школы — студенты. Дело в том, что где-то на краю лагеря были свалены старые железные кровати, наполовину проржавевшие. Это был железный лом. И вот наши ребята-силачи — среди них было таких человек шесть — начали хватать эти кровати и обложили этими железными кроватями мою палатку и ее не раздуло и не унесло. Она продолжала стоять, сопротивляясь своим очень тяжелым железным каркасом стихии, которая разыгралась. Многие палатки были уничтожены и люди остались без крова, даже палаточного. Надо было восстанавливать палаточный городок, ловить палатки, собирать их, зашивать, опять колышки забивать, шнуры натягивать - одним словом, был здоровый рабочий аврал. И как раз это вечером разыгралось, ночь продолжалось, утром все успокоилось и надо было реконструировать городок. Это было как раз утро, когда был намечен розыгрыш этого спектакля, этой комедии, шутки.

Аналогичных эпизодов было довольно много. Нельзя сказать, что каждый день были какие-то выдающиеся эпизоды, но несколько эпизодов, больших или меньших, существовали и немножко украшали нашу жизнь. Очень хорошо сложились там отношения, и поэтому, когда вернулись студенты, они хотели сделать этот постоянный консультационный пункт нормой жизни на факультете. К сожалению, это была романтика, потому что проза факультетской жизни не позволяла такое сделать. Не было вопроса о том, что я могу вести двадцатичетырехчасовую консультацию, даже не было возможности коллективно это устроить. Просто физически невозможно, тем более, что раз разнесли это на много персон, то сразу разнесли это на много стилей, потому что стиль приклеен к человеку, к личности. Попытка была сделана, но она провалилась.

Что я хотел бы еще отметить. Это был, действительно, орган НСО, а не при НСО некое «государство в государстве». Это был период, когда НСО не имело тенденций автономизироваться от комсомольской организации, а напротив, комсомольская организация по отношению к НСО представляла собой организм, одним из органов которого было НСО, что очень облегчало решение очень многих вопросов. И, наконец, мы не случайно выбрали критические курсы — третий и четвертый, когда рефлексия или потребность в рефлексии уже созревала (рефлексия — отдавание себе отчета в чем-то, осознание, осмысливание профессии, направления психологического и так далее, перспективы). Потому что без этой потребности школа этого типа никакой потребности не отвечает. Вот это и была первая психологическая школа.

Конечно, очень важным было то, что я был довольно долго в Джемете и уехал несколько раньше, чем остальные студенты, оставив им опять задание: подведение итогов, т.е. протоколирование по черновым записям, что требовало тоже коллегиальной работы по подгруппам — по три—пять человек. И вот мы закончили эту школу, оставили доделывать отчетную часть, и я уехал на два или три дня раньше, чем вся группа. К этому моменту они были уже очень хорошо организованы, их можно было оставлять совершенно самостоятельно — все работало.

Теперь: какой был резонанс? Удалось ли? Оправдалась ли гипотеза «дрожжей»? Да. Эти маленькие группки по три—четыре человека на курс сыграли свою роль, разбудили, нарушили установку на учебу установкой на продумывание, на отношение к проблемам, к будущему. Позволили лучше осознать свои интересы в области психологии. Из тех, кто был в этой школе, никто не потерялся. Может быть, один человек максимум. Можно было бы собрать интервью у поныне действующих на факультете (чтобы далеко не ездить) бывших участников этой первой школы.

Затем, через несколько лет, я уже второй раз был в Пицунде, старался выправить своим присутствием сколько можно, и у меня осталось впечатление, что замысел потерян, утрачен, и что какие-то отклонения, какая-то девиация происходит. А последние школы, в которых я не участвовал, просто по информации, которую я получал, даже в письменных отчетах, обязательных, конечно, после каждой школы, я видел, что вообще они приобрели странные формы. Какие-то тезисы спрашивают, программы вроде семинара (казалось бы, упорядоченность), а вместе с тем — полная неупорядоченность, потому что она стихию какую-то приобретает. Нет этой струнки, внутренней дисциплины. Никто у меня никогда не опаздывал к завтраку. Потому что нельзя. Опоздаешь потом влиться в группу; не влился в группу — не можешь поймать, о чем идет речь, потому что программы нет, — все неожиданно. Подчитать ничего нельзя. Потому что, действительно, ребята в первой школе не брали с собой ни программы, ни учебников, ни тетрадей с выписками — ничего.

Причина изменений заключается в том, что ведущие (не президенты школы, а ведущие, представители науки) не переняли главный принцип, о котором я рассказал. Чему мешало внешнее обстоятельство.

Неприятно об этом говорить, но тем не менее что есть, то есть, и прежде всего это — кратковременность пребывания опытных ученых, т.е. ученых с большим исследовательским опытом. Наезд наскоком не дает ничего. Двухдневное, трехдневное пребывание не может дать эффекта, потому что день инерции приезда, день инерции отъезда, один день остается, и это не дает того, что нужно. Далее. Это связано также со старением (вот что неприятно говорить) всех, которые могли выдерживать эти старые принципы. Идея южных школ сразу вычеркнула, например, Александра Романовича, например, меня, например, Блюму Вульфовну Зейгарник, — я нарочно таких людей называю, которые, во-первых, могли все понять и понимали и, во-вторых, по душевным своим качествам могли поддержать этот уровень. Например, если бы Зейгарник могла пробыть 2 недели где-то со студентами, она бы раскрылась студентам так, как они даже и не представляют себе, потому что Зейгарник — прежде всего выдающаяся личность. Не говоря уже о том, что это высококвалифицированный специалист, для которого нет границ в патопсихологии, потому что она несет в себе культуру Берлинской психологической школы периода ее расцвета. Она была ведущим сотрудником Курта Левина. Это воспитанница Берлинского университета в лучшую его пору. Она впитала в себя большую мировую культуру. Не сегодняшнего дня, по американским статеечкам, а по глобальному психологическому воззрению. Она щедрый, кроме того, человек, бескорыстный в научном смысле. Для нее многие мотивы не существуют. Например, Блюма Вульфовна в борьбе за популярность — это невозможно себе представить, это несовместимо! В то время как некоторые молодые профессора способны искать популярность и работать на публику. А работать на публику в условиях творческой школы — это убить школу под корень. Дать полюбоваться собою, покрасоваться: вот какой он оригинальный, вот какой он не рутинер, вот какой он парень. Ты себя как парня убери, а покажи себя в другом качестве, скорее, в качестве мудреца, а не парня. На хохмах (я прошу извинения за нелитературный термин) нельзя вести школу. Она неизбежно превратится в дешевый дискуссионный клуб. А задача заключается как раз в обратном — нащупать основные стержни, основания. Если уж говорить в актуальных сегодня терминах, надо нащупать методологию психологической науки, а не методологизирование в психологии, и показать четкое различие между тем и другим.

Как возобновить эти традиции? Я думаю, что этого нельзя сделать бескровно, эволюционно. Придется это делать революционным порядком, т.е. пойти на некоторые, так скажем, крутые повороты.

Леонтьев А.Н. Первая летняя психологическая школа. // Психология в вузе, 2004, № 4, c. 109-122.


1 Предлагаемый текст представляет собой отредактированную стенограмму магнитофонной записи из архива А.Н.Леонтьева, сделанной в конце 1978 г., за несколько месяцев до его смерти. Этот домашний рассказ был сделан и записан на подаренный незадолго до этого А.Н.Леонтьеву настольный диктофон по инициативе внука А.Н.Леонтьева — Дмитрия, тогда студента 2 курса, вступившего в Научное студенческое общество (НСО) факультета психологии и интересовавшегося его историей, в частности, историей психологических школ. НСО в тот момент находилось в кризисе, отголоски которого заметны и в публикуемом тексте, поэтому легендарная первая ЛПШ 1967 г. вызывала особый интерес как явление «золотого века» НСО и эталон, указывавший направление выхода из кризиса.
Как видно из этой записи, первая ЛПШ действительно была особым явлением. С одной стороны, она несла на себе отпечаток обстоятельств места и времени, с другой стороны, была трудновообразимым для тех, кто застал эпоху «развитого социализма», островком студенческой демократии и вольного академического духа истины, смысла и критического мышления.
Подготовка стенограммы записи к печати ограничилась неизбежным стилистическим редактированием, а также передвижением отдельных фрагментов рассказа в более подходящие по контексту места. Публикация подготовлена А.А.Леонтьевой и Д.А.Леонтьевым. Публикация подготовлена при поддержке РГНФ, проект 04-06-00183а «Научное наследие А.Н. Леонтьева и его школы».

О факультете | Поступающим | Научная работа | Психологи МГУ | Форум | Ссылки

Факультет психологии Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова
125009, Москва, ул. Моховая, д. 11, стр. 9. Схема проезда.
Тел. (495): 629-76-60 и 629-48-02 (приёмная комиссия), другие телефоны. E-mail отдела связей с общественностью.

Дизайн и поддержка сайта 1997-2017: Станислав Козловский