Факультет психологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова Факультет психологии МГУ им. М.В. Ломоносова

А.А.Леонтьев
Жизненный и творческий путь А.Н.Леонтьева

Текст вечерней лекции

 

Алексей Алексеевич Леонтьев читает лекцию об А.Н. Леонтьеве

Мне чрезвычайно трудно выступать сегодня с вечерней лекцией. Трудно по крайней мере по двум причинам.

Первая из них - та, что существует написанная мной биография Алексея Николаевича [1], и просто кратко излагать то, что в ней сказано, едва ли имеет смысл. Значит, мою сегодняшнюю лекцию надо построить как-то по-другому.

Но есть и вторая трудность. Ведь я не просто биограф Алексея Николаевича - я и его сын. Пусть не просто сын, но и ученик, и льщу себя надеждой, что в каком-то смысле - продолжатель его научного дела, вернее, один из продолжателей. Но все-таки мое отношение к нему - более субъективное, чем у других его учеников и последователей. И я бы очень не хотел, чтобы моя лекция превратилась просто в рассказ сына об отце.

Во всяком случае, попытаюсь вместе с Вами пройти жизненный путь моего отца, следуя за его мыслями и чувствами, стремясь понять и раскрыть, почему его биография и научное творчество были такими, какими они были.

Несколько предварительных слов о тех материалах, которые будут использованы в сегодняшней лекции. Они разделяются на две группы. Часть документов и фотографий уже опубликована полностью или частично, в том числе (документы) в изданной биографии Леонтьева. Другая часть никогда не была опубликована, и вы впервые услышите эти документы и увидите эти фотографии. Работа над хранящимся в семье личным архивом А.Н. продолжается, и мы не теряем надежды на то, что в нем найдется еще много интересного. Что касается официальных государственных архивов и сохранившихся личных архивов соратников А.Н., то, кроме архива Психологического института (и то частично), они практически не исследованы.

Итак, приступаем к биографии А.Н.

Александра Алексеевна Леонтьевна Николай Владимирович Леонтьев

В печатной биографии достаточно много рассказано о семье, в которой вырос Алексей Николаевич, и о его родителях. Люди старшего поколения, бывавшие в его доме, хорошо помнят их – и Николая Владимировича, и Александру Алексеевну. Это была зажиточная купеческая семья, - настолько зажиточная, что могла себе позволить ежегодный отдых в Ялте, а когда маленькому Алеше надо было лечиться в санатории, послать его за границу, в Австро-Венгрию, вместе с гувернанткой. Я хотел бы, чтобы вы увидели лица отца и матери А.Н. в их молодости. (№1, №2).

А.Н. Леонтьев в молодости А.Н. Леонтьев с матерью. Фото начало 1900-х годов

Посмотрите и на А.Н. в детском и отроческом возрасте (№3, №4).

Школьные годы А.Н. Леонтьева

О школьных годах А.Н. мы знаем мало. Известно, что он учился в Первом Московском реальном училище, ставшем потом, когда он был старшеклассником, «единой трудовой школой»; вот его фотография в те годы (№5). Он закончил ее досрочно, некоторое время работал конторщиком, а затем семья исчезла из Москвы примерно на три года – есть основания думать, что после начала гражданской войны она застряла в Крыму и смогла вернуться в Москву только в начале 1921 года. И семья, и сам А.Н. предполагали, что он станет инженером; в незаконченной, а вернее, лишь начатой автобиографии Леонтьев описывает свое детское увлечение авиамоделизмом. Кстати, потом технические увлечения А.Н. ему очень пригодились, когда пришлось конструировать, собирать и налаживать экспериментальные установки.

События первых лет революции привели юного реалиста к увлечению общественными науками, в первую очередь философией. Как он потом вспоминал, «общественные катаклизмы породили философские интересы. Это было у многих – сложился даже тип революционно настроенного еврея-романтика с философскими интересами (Столпнер)» Имеется в виду замечательный переводчик Гегеля на русский язык, друг Льва Семеновича Выготского Борис Григорьевич Столпнер. Продолжаю цитату: «Недаром на похоронах Столпнера встретились большевики и раввины. Интересовался анархизмом, бывал (до и после его разгрома) в центре анархистов на Малой Дмитровке (там продавали много анархистской литературы)» [2]. Разумеется, в библиотеке А.Н. эта литература не сохранилась…

Во фрагментах автобиографии А.Н. писал о том, как в один прекрасный день он «пришел в психологический институт и спросил: куда нужно поступить, чтобы стать психологом? Кто-то ответил, что нужно поступить на историко-филологический факультет и учиться у профессора Челпанова. Я так и сделал и первая университетская лекция, которую я слушал, была именно лекция по психологии и читал ее именно Челпанов – в большой аудитории психологического института» [3]. Факты он, естественно, изложил точно, но действительные мотивы поступления подменил мотивировкой. Ориентироваться в психологии настолько, чтобы сознательно пойти ей учиться, он просто не мог; и мне кажется более правдоподобным другой его рассказ о себе тех лет: «Занимался философскими проблемами аффектов, затем все это повернулось на психологию как философскую науку» [4]. То-есть, в психологию А.Н. пришел уже в студенческие годы благодаря Георгию Ивановичу Челпанову.

Студенческие годы А.Н. Леонтьева

Вот снимок А.Н. в его студенческие годы (№6).

Напомню, что Психологический институт входил тогда в состав университета.

Из своих университетских преподавателей Леонтьев вспоминал, кроме Челпанова, еще немногих. В их числе – причем на первом месте – Густав Густавович Шпет, знаменитые в то время историки Петрушевский, Покровский, Богословский, Преображенский, Волгин, логик Гордон, читавший методологию науки, историк философии Кубацкий. В устных мемуарах А.Н. весьма скептически отозвался о приват-доценте Циресе; между тем даже эта, по его словам, «комическая фигура» оставила след в истории российской науки – в середине 20-х годов он был членом философской секции Государственной Академии Художественных Наук (ГАХН), руководимой Шпетом, вместе с такими выдающимися учеными, как Губер, Габричевский, Борис Исаакович Ярхо, Ахманов, Николай Иванович Жинкин, Алексей Федорович Лосев. В библиотеке А.Н. сохранились книги Шпета, вышедшие в 1922-1927 годах. Преподавал на факультете тогда и Николай Иванович Бухарин, впервые читавший курс исторического материализма.

К.Н. Корнилов. Фото 1920-х годов.

К.Н. Корнилов. Фото 1920-х годов.

Когда Леонтьев учился в университете, как раз развертывалась борьба за создание материалистической психологии, вылившаяся в своего рода античелпановский путч. К власти в Психологическом институте в конце 1923 года пришел ученик Челпанова, в прошлом учитель в Омске, Константин Николаевич Корнилов. Для большинства это - только имя: вот его портрет, относящийся как раз к середине 20-х годов (№7). Другим, если можно так выразиться, оппонентом Челпанова был Павел Петрович Блонский. Об этих событиях есть огромная литература. Остановлюсь только на двух моментах, непосредственно связанных с жизнью и деятельностью А.Н.

Первое. Именно в конце 1923 года Леонтьев был оставлен при университете «для подготовки к профессорской деятельности», т.е. в аспирантуре. Причем оставлен Челпановым. Интересно, что такого студента, который весной того же года был исключен из университета по чистке за розыгрыш, учиненный группой студентов на занятиях преподавателя исторического материализма; который был вынужден в том же году доучиваться экстерном и получил диплом с задержкой на два года, - такого студента в последующие десятилетия, да и сейчас, ни под каким видом не приняли бы в аспирантуру.

Второе. Хотя Леонтьев в студенческие годы интересовался аффектами и в качестве дипломной работы представил сочинение под названием «Исследование объективных симптомов аффективных реакций», хотя его, как мы видели, сразу приняли в аспирантуру Психологического института, психологом он в те годы был в сущности никаким. Он сам неоднократно признавался в этом. Устные мемуары: мой вопрос: - С чем ты пришел? (имелось в виду – в Институт). Ответ А.Н. короток и ясен: - Пустой. Просто с общей идеей проникновения в жизнь чувств. [5] – В другом месте тех же мемуаров: о встрече с Выготским: - У меня было заполнение вакуума [6]. План неосуществленных мемуаров: «путь без выбора: эмоции». О последней встрече Леонтьева с Челпановым после его увольнения, когда А.Н. спросил Челпанова, надо ли ему, Леонтьеву, тоже уходить, есть по крайней мере три варианта рассказов – вплоть до откровенно враждебных по отношению к А.Н. мемуаров Г.П.Щедровицкого. Но мне кажется, что именно зафиксированный мною в 1976 году рассказ самого Леонтьева наиболее правдоподобен. По этому рассказу, ответ Челпанова звучал так: «Не делайте этого. Это все дела для ученых, и Вы не имеете своего суждения. Передо мной у Вас обязательств нет» [7]. То-есть: вы еще никакой не ученый, и не вмешивайтесь в дела ученых! Но ведь так оно и было…

Новый директор привел с собой массу научной молодежи, горевшей желанием строить марксистскую психологию. В конце 1923 года из Казани был вызван и сразу сделан ученым секретарем института А.Р.Лурия, а в первые месяцы 1924 года по инициативе Лурия из Гомеля приехал мало кому тогда известный Л.С.Выготский.

С эти приездом, почти совпавшим с зачислением Леонтьева в институт «внештатным научным сотрудником», в его биографии начинается новый этап.

О том, как и над чем Леонтьев работал в Психологическом институте с Выготским, а точнее - с Лурия, а потом они вместе работали с Выготским, - имеется гигантская литература, в том числе воспоминания Лурия и самого А.Н. (чтобы не запутывать вас, я буду говорить именно о Психологическом институте, хотя за время своего существования он переименовывался не меньше пяти раз. Самое экстравагантное имя этот институт носил в начале 30-х годов: он назывался Государственным институтом психологии, педологии и психотехники). И в опубликованной биографии об этом тоже сказано достаточно.

Я хочу показать вам фотографии людей, окружавших А.Н. в эти годы и несколькими годами позже, в преддверии харьковского периода его жизни.

Л.С. Выготский

А.Р. Лурия

Л.И. Божович

Вот малоизвестная фотография Л.С.Выготского, относящаяся примерно к этому периоду (№8) Вот А.Р.Лурия (фотография снята чуть позже, но Лурия, как известно, с возрастом почти не менялся).(№9). Вот Л.И.Божович (№10).

 

А.Н. Леонтьев. Фото 1924 года

А.В. Запорожец

Следующая фотография - это сам А.Н. в 1924 году, в год встречи с Выготским, поступления в Психологический институт и женитьбы на Маргарите Петровне Лобковой (№11) И, наконец, этот молодой красавец - это А.В.Запорожец (№12).

 

М.П. Леонтьева

М.П. Леонтьева

М.П. Леонтьева

Я только что назвал имя моей матери - Маргариты Петровны. Вот она в молодости (№13). Вот она же в 1949 году (№14), а вот совершенно неформальный совместный снимок ее вместе с А.Н. того же 1949 года (№15).

После свадьбы молодые поселились вместе с родителями А.Н. на Большой Бронной улице, дом 5, квартира 6, и жили там почти 30 лет - до 1953 года. Я тоже провел детство и отрочество в этом доме. Он был известен всей психологической Москве, а кое-кто, например Д.Б.Эльконин, вообще жил там неделями. Вот как он выглядел в 1951 году (№16). Перед домом стоит трофейный немецкий автомобиль «Опель П-4», который А.Н. купил по дешевке сразу после войны.

Опель А.Н. Леонтьева

Двадцатые годы - это не только сотрудничество с Выготским, плодом которого явилась первая книга А.Н. - «Развитие памяти», написанная в 1929 году и реально вышедшая только в 1932, и другая ортодоксально культурно-историческая его работа - «К вопросу о развитии арифметического мышления у ребенка», опубликованная нами только в 2000 году в одном из сборников [8] (она включена в книгу статей Леонтьева «Становление теории деятельности», выходящую в издательстве «Смысл» через несколько месяцев и охватывающую творчество Леонтьева довоенного времени). И это не только совместные публикации с Лурия по луриевской проблематике. К этому времени относится в числе других и замечательная статья «Опыт структурного анализа цепных ассоциативных рядов», впервые опубликованная в 1928 году в «Русско-немецком медицинском журнале», а потом переизданная в двухтомнике Леонтьева 1983 года. Леонтьев вспоминал об этой статье: «Лурия негативно относился к исследованию комплексов помимо Фрейда и Юнга. Поэтому статью... подготовил подпольно от Лурия. Здесь не Юнг, а ассоцианизм. Свободные ассоциации - не цепь, цепь во втором ряду (зачаток понятия личностного смысла)» [9] . В сущности, это первая самостоятельная публикация А.Н.!

Хочу воспользоваться поводом, чтобы остеречь моих слушателей от этого двухтомного издания. Конечно, хорошо, что оно вышло - и я сам был в числе его редакторов, хотя только номинально. Но когда мы с Д.А.Леонтьевым начали работать над упомянутым томом ранних работ А.Н., то сразу же столкнулись с вопиющим произволом при публикации текстов Леонтьева в двухтомнике. Решительно все эти тексты пришлось перепроверять по оригиналам, и обнаружились значительные расхождения - никак не обозначенные пропуски, а иногда даже куски, написанные «за Леонтьева». Поэтому, повторю еще раз, текстологически двухтомник Леонтьева совершенно неудовлетворителен.

В Психологическом институте, который при Корнилове превратился в оплот реактологии и при этом сосредоточился на классовой психологии («психика пролетария»), группа Выготского очень быстро почувствовала себя неуютно. Как вспоминал Лурия, «расхождения с Корниловым начались почти сразу, его линия нам не нравилась». Впрочем, неприязнь была обоюдной. Корнилов обвинял Выготского и его сотрудников в отходе от марксизма, в протаскивании идеалистических понятий. Трудно поверить, но в качестве такого идеалистического понятия Корнилов рассматривал... волю!

Поэтому Выготский и его ученики, формально не покидая Психологический институт, в реальности перешли в другое место, а именно в Академию коммунистического воспитания имени Н.К.Крупской (АКВ). Лурия стал заведовать там психологической секцией, Выготский руководил лабораторией, а Леонтьев был доцентом. «Заработки на службе были крайне низки», вспоминал А.Н., и все они - как мы сейчас - бегали из одного учреждения в другое. Леонтьев, в частности, кроме АКВ, подрабатывал в Государственном центральном техникуме театрального искусства (будущий ГИТИС), в Московском государственном техникуме кинематографии, переросшем во ВГИК, где познакомился и сотрудничал с С.М.Эйзенштейном, в Медико-педагогической клинике профессора Россолимо, где дорос до руководителя научной части или, как это называлось в документах, «председателя Научного Бюро».

А.Н. Леонтьев. Фото 1920-х годов.

А.Н. Леонтьев. Фото 1920-х годов.

А.Н. Леонтьев. Фото 1920-х годов.

Вот две фотографии Леонтьева этого времени - конца 20-х годов (№17, №18). Есть и третья, которая, по некоторым догадкам, относится к концу 30-х годов, но я хочу показать ее именно сейчас. Дело в том, что «Развитие памяти» еще в рукописи получило 1-ую премию Главнауки и ЦЕКУБУ (Центральная комиссия по улучшению быта ученых), составлявшую 500 рублей. На эти деньги, вспоминал Леонтьев, «я купил доху с жеребком на кенгуру и вывороткой» [10] (честное слово, не знаю, что это такое!). И очень хотелось бы вообразить, что на этой фотографии А.Н. снят именно в этой самой «дохе с жеребком» (№19).

В самом конце 20-х и начале 30-х годов Выготский и все его ближайшее окружение впервые столкнулись с извращенной реальностью советской идеологии. Над ними стали сгущаться тучи.

В Психологическом институте развернулась ожесточенная критика культурно-исторической психологии, - как позже, в 1934 году, писал один из сотрудников Института, Размыслов, это была якобы «лженаучная реакционная, антимарксистская и классово враждебная теория». Впрочем, из института группа Выготского уволена не была: после «реактологической» дискуссии 1930 года Корнилов был снят с поста директора (его сменил известный педагог Залкинд), и кое-что из идей Выготского вошло даже в план научных исследований института, что вызвало большое беспокойство и у Выготского, и у Леонтьева. Последний писал Выготскому в начале 1932 года: «Сама система идей в огромной опасности...Институт работает (старается работать) по нашим планам. Это - отчуждение наших идей. Это начало полного падения, рассасывания системы» [11]. В то же время группу Выготского громили за знаменитые экспедиции Лурия в Узбекистан (1931 и 1932 годы), за совместную книгу Лурия и Выготского «Этюды по истории поведения» («идеалистическая ревизия исторического материализма и его конкретизации в психологии»). Появилась статья некоего Феофанова «Об одной эклектической теории в психологии», разоблачительный накал которой был, впрочем, сильно дискредитирован смешной опечаткой в самом заглавии: «Об одной электрической теории в психологии». Интересно, что одним из авторов программы по психологии, вызвавшей такое беспокойство Леонтьева, был едва ли не самый ожесточенный критик культурно-исторической школы А.В.Веденов!

Из ВГИКа Леонтьев был изгнан после появления сразу в двух центральных газетах статьи под угрожающим названием «Гнездо идеалистов и троцкистов». Но хуже всего было то, что главный оплот группы Выготского - АКВ - в 1930 году тоже оказалась под ударом. Как раз тот факультет, где они работали - факультет общественных наук - был объявлен «троцкистским». Через год ее превратили в институт и перевели в Ленинград, и с 1 сентября 1931 года Леонтьев был оттуда уволен - «вообще начался поход против комвузов», - вспоминал Леонтьев.

Погром происходил и в педагогике (главное, что прекратила свое существование «единая трудовая школа», главными теоретиками которой были Блонский и Выготский).

В конце 1930 года прекратила свое существование философская школа «диалектиков», возглавлявшаяся директором Института философии академиком Дебориным. Именно их позиции отразились в мыслях Выготского о развитии психики ребенка - у Выготского есть и прямые ссылки на Деборина. Был с ним знаком и Леонтьев. Лично Иосиф Виссарионович Сталин объявил деборинскую философию «левым уклоном» и обозвал деборинцев «меньшевиствующими идеалистами» - что сей ярлык должен был обозначать, не ясно и поныне. Одним из следствий разгрома деборинцев стало то, что «Развитие памяти» целый год не выпускали в свет - оно вышло только после того, как в экзепляры тиража была вложена брошюрка за двумя подписями - автора Леонтьева и научного редактора Выготского - с саморазоблачением...

Уже в 1932 году, явно по указанию сверху, партбюро Психологического института вознамерилось - цитирую документ того времени - «взять под обстрел марксистско-ленинской критики психотехнику и педологию» [12]. А Выготский был - при всем его критическом отношении ко многому в теории и практике педологии - автором нескольких учебников по педологии для студентов!

Уже из всего этого ясно, что Выготский и его ученики оказались в более чем двусмысленном и по тем временам очень опасном положении. Они искали выход из этого положения: например, Выготский треть своего рабочего времени проводил в Ленинграде, читая там свои знаменитые лекции по истории развития психических функций. Лурия ушел в Медико-генетический институт и занимался там умственным развитием близнецов. Хуже всех оказалось Леонтьеву.

И тут ему - и всей группе Выготского - повезло. В конце 1930 года пришло приглашение от наркома здравоохранения Украины Канторовича переехать в Харьков (это была тогда столица УССР) и создать «психоневрологический сектор» в Украинском психоневрологическом институте. Позже сектор стал называться сектором психологии, а институт - Всеукраинской психоневрологической академией. Предполагалось, что в Харьков переедут Лурия, Выготский, Леонтьев, Божович, Запорожец и Марк Самуилович Либединский. Переговоры продолжались почти год, в них участвовал и Выготский. В результате Выготский так и не переехал, хотя вопрос этот в его семье серьезно обсуждался - вплоть до планов обмена его московской квартиры на харьковскую. Впрочем, он постоянно бывал в Харькове, а Леонтьев и Запорожец в свою очередь часто ездили в Москву, где принимали участие во «внутренних конференциях» Выготского. Лурия переехал, но ненадолго и вскоре вернулся в Москву, а занятый им пост заведующего сектором перешел к Леонтьеву. Божович сначала оставалась в Харькове, а потом перебралась в соседнюю Полтаву. Запорожец переехал вместе с женой, тоже психологом Т.О.Гиневской. Все они жили, как вспоминала Гиневская, «коммуной» - в одной большой квартире.

Я специально рассказал так подробно об обстоятельствах переезда, чтобы вам стало ясно - у них не было иного выбора. Как бы мы ни рассуждали о теоретических и личных расхождениях Выготского и Леонтьева, отнюдь не они были причиной переезда Леонтьева и его сотрудников в Харьков.

А расхождения были - теоретические по крайней мере. В печатном тексте автобиографии я детально - с опорой на ранее неизвестные документы - анализирую эту проблему, она очень подробно освещена и в нашей с Д.А.Леонтьевым публикации «Миф о разрыве: А.Н.Леонтьев и Л.С.Выготский в 1932 году» в первом номере «Психологического журнала» за этот год. Поэтому сейчас подчеркну только одно, главное: харьковская группа не противопоставляла себя Выготскому в теоретическом отношении; как еще в 1983 году правильно писал П.Я.Гальперин, исследования харьковчан привели «к существенному изменению в акценте исследований - Л.С.Выготский подчеркивал влияние высших психических функций на развитие низших психических функций и практической деятельности ребенка, а А.Н.Леонтьев подчеркивал ведущую роль внешней, предметной деятельности в развитии психической деятельности, в развитии сознания» [13] . И многое из того, что в начале пути харьковские психологи трактовали как пункты расхождения с Выготским, а порой и как его «ошибки», они потом ассимилировали, осознав правоту Выготского. Это касается, например, проблемы эмоционального управления действиями, т.е. того, что Выготский называл единством аффекта и интеллекта. Другой вопрос, что харьковчане субъективно ощущали себя в некоторых вопросах оппонентами Выготского. До поры до времени, конечно.

В психоневрологической академии, а потом и в Харьковском педагогическом институте, именно вокруг А.Н. стали группироваться молодые харьковские психологи, часть из которых были аспирантами Леонтьева. Вот несколько фотографий.

А.Н. Леонтьев в харьковские годы

«Молодое» поколение харьковчан

Леонтьев, Божович и Запорожец

Вот фотография Леонтьева в харьковские годы, со знаменитым, легко узнаваемым его жестом (№20). На другой, снятой уже после войны, вы можете увидеть все «молодое» поколение харьковчан, в частности Петра Ивановича Зинченко и Владимира Ильича Аснина (№21). На третьей - молодые Леонтьев, Божович и Запорожец (№22).

К сожалению, у меня не оказалось фотографии молодого П.Я.Гальперина, бывшего одним из самых ярких представителей Харьковской группы. Чтобы потом не отвлекаться, покажу еще два групповых фото учеников Выготского, снятых тоже уже после войны.

Групповое фото учеников Выготского Групповое фото учеников Выготского

Первое из них общеизвестно, я воспроизводил его еще в своей книге о Выготском 1990 года (№23). А вот второе, насколько мне известно, никогда и нигде не публиковалось, Обратите внимание на портрет Выготского, на фоне которого они фотографируются (№24).

Не буду описывать исследования Харьковской группы и, следовательно, Леонтьева в первой половине 30-х годов. Подробно об этом говорится в опубликованной биографии. А подвести общий итог этим исследованиям лучше всего словами С.Л.Рубинштейна из его знаменитой книги «Основы общей психологии». Вот что он писал: «...эти исследования устанавливают, что практические интеллектуальные действия детей уже на самых ранних ступенях развития носят специфически человеческий характер. Это определяется тем фактом, что ребенок окружен с первого же дня своей жизни человеческими предметами - предметами, являющимися продуктом человеческого труда, и прежде всего практически овладевает человеческими отношениями к этим предметам, человеческими способами действия с ними... Основой развития специфически человеческих практических действий у ребенка является прежде всего тот факт, что ребенок вступает в практическое общение с другими людьми, с помощью которых он только и может удовлетворить свои потребности. Именно это... является той практической основой, на которой строится и самое речевое его развитие» [14] .

За три месяца до смерти Выготский вел переговоры о создании во Всесоюзном институте экспериментальной медицины (ВИЭМе), а вернее, в его московском филиале (ВИЭМ базировался в основном в Ленинграде) психологического отдела. В него, по мысли Выготского, должны были перейти все его ученики, разбросанные по разным местам; Леонтьев должен был стать заместителем заведующего отделом. Отдел открылся, но переезд А.Н. затянулся, и только в октябре 1934 года, уже после смерти Выготского, в ВИЭМ были зачислены Лурия (как заведующий лабораторией патопсихологии) и Леонтьев (как заведующий лабораторией возрастной психологии). 16 февраля Леонтьев выступает в ВИЭМе с докладом «Психологическое исследование речи». В нем он говорил (цитирую неопубликованный очень подробный автоконспект, по которому читался доклад): «Каковы действительные теоретические предпосылки психологического исследования?... Нужно...понять, что деятельность человека опосредствуется в идеальном отображении ее предмета в сознании (практически осуществляемом в слове)... Понять действительное соотношение между психологическим и физиологическим...».

Первая из перечисленных предпосылок возвращает нас к Выготскому. «Работы Выготского и его сотрудников, на которые мы опираемся и от которых мы отправляемся...». Наша же задача - «понять развитие слова не как движение, обусловленное внешней причиной, но как вещь саморазвивающуюся...» [15]. Сравните: через два года в погромной книжке Е.И.Рудневой «Психологические извращения Выготского» говорилось, что методологической основой высказываний Выготского «является махистское понимание интеллекта, саморазвитие его, независимость от внешнего мира...», а про Леонтьева - как последователя Выготского - было сказано, что он «до сих пор не разоружился».

Об отношениях же психологии с физиологией А.Н. говорил так: «Физиология отвечает на вопрос, КАК происходит реализация (по каким законам организма) той или другой деятельности. Психология отвечает на вопрос, что подлежит реализации, как и по каким законам возникает эта действительность... Что сказать о той физиологии, которая высокомерно отворачивается от той действительности, законы реализации которой ей надлежит изучить».

Как вы полагаете - как эти заявления могли быть встречены в 1935 году в физиологическом институте, которым в основном и являлся ВИЭМ? Правильно; руководство ВИЭМа и особенно работавшие там физиологи выдержать их не могли. Еще год Леонтьев проработал в ВИЭМе, но в начале 1936 года его лаборатория была закрыта, а сам он уволен. Кто-то нажаловался в Московский комитет партии, но, вспоминал А.Н., «все прошло без особого скандала». Больше того - уже после увольнения тот же Ученый Совет ВИЭМа, который разгромил его доклад, присвоил Леонтьеву без защиты диссертации ученую степень кандидата биологических наук. Но это было слабое утешение...

Одновременно с поступлением в ВИЭМ А.Н. стал профессором Высшего коммунистического института просвещения (ВКИПа). Но и там он не удержался - возглавляемую им лабораторию в октябре того же 1936 года разогнали. Так что почти на год Леонтьев остался вообще безработным. К тому же в июле 1936 года грянуло знаменитое постановление ЦК ВКП/б/ «О педологических извращениях в системе наркомпросов». Летом того же года, после постановления, был рассыпан набор тома «Ученых записок» Харьковского НИИ педагогики - статьи Леонтьева, Божович, Зинченко, Аснина, Хоменко, Мистюк и Запорожца (совместно с Асниным). Слава богу, сохранилась корректура этого сборника!. В те же дни в редакции журнала «Под знаменем марксизма» собрали «совещание» ведущих психологов, где присутствовали В.Н.Колбановский (тогда директор Психологического института), Лурия, Леонтьев, Гальперин, Эльконин, Блонский и Теплов. Шел посмертный разгром Выготского и его школы: про Леонтьева, в частности, говорилось, что он-де не счел возможным подвергнуть критике свою теоретическую концепцию и вскрыть конкретные ошибки в своей работе. А его выступление на совещании было образцом того, как не должно было вести себя по отношению к важнейшим вопросам на психологическом фронте... Ну, а в январе знакового 1937 года вышла уже упомянутая брошюрка Е.И.Рудневой.

«Я был взят под подозрение», - вспоминал А.Н., но ни он, ни Лурия, ни Колбановский, по его словам, «не завязли»: «мы не были ни жертвами, ни прокурорами - нас не могли побудить к выступлениям» [16].

Осенью директором Психологического института снова стал Корнилов, и он взял А.Н. на работу в институт. Конечно, занимался он методологически безобидными темами, в особенности фоточувствительностью кожи как частью более общей проблемы генезиса чувствительности. Но занимался. Зарплата, конечно, была мизерная, опять-таки приходилось подрабатывать. Да и положение А.Н. в институте было неустойчивое. Поэтому когда Эльконин в 1939 году передал Леонтьеву приглашение возглавить кафедру психологии в Ленинградском пединституте им. Н.К.Крупской, он с радостью принял это приглашение, как и приглашение возглавить такую же кафедру в Институте коммунистического воспитания. График у него был такой же, как в свое время у Выготского: 20 дней в Москве, 10 в Ленинграде.

Д.Б. Эльконин

Вот как выглядел в те годы Даниил Борисович (№25).

В воспоминаниях Эльконина говорится: «Помню, что А.Н. почти каждый приезд посещал С.Л.Рубинштейна, возглавлявшего в то время кафедру психологии в педагогическом институте им. Герцена» [17].

С.Л. Рубинштейн

Вот, кстати, фотография Сергея Леонидовича (№26).

Отношения А.Н. с С.Л. стали предметом такого же, я бы сказал, нездорового интереса у публики, как отношения А.Н. с Выготским. Я дважды обращаюсь к этим отношениям в своей книжке о Леонтьеве. Если суммировать сказанное там, можно сказать следующее.

Во-первых, у Леонтьева и Рубинштейна было всегда больше общего, чем противоположного. Не забудем, что оба они еще в 30-е годы отстаивали деятельностный подход и само понятие деятельности. А большинство советских психологов (я не говорю сейчас об учениках Выготского) вообще это понятие, как говорится, на дух не принимали. Это видно по обсуждению книги Рубинштейна в 1947 году, где половина выступавших, в частности Добрынин и Ананьев, критиковала С.Л. за излишнее внимание к деятельности, а половина (Эльконин, Леонтьев, Теплов) - за то, что принцип деятельности, по словам Теплова, «недостаточно пронизывает его книгу». Не могу не процитировать в этой связи К.Н.Корнилова, который в 1944 году, выступая в Психологическом институте в качестве вице-президента Академии педагогических наук, говорил буквально следующее: «В Институте выдвинута проблема деятельности, но я не понимаю ее смысла, как не понимал и раньше, не понимаю и на сегодняшний день, и не только я, но и те, кто работает в Институте» [18]. Леонтьев не только часто посещал Рубинштейна в Ленинграде - их связывали достаточно прочные деловые отношения. Так, в «Основах общей психологии» С.Л. сочувственно опирается на многие положения Харьковской группы, и совершенно не случайно, что именно Рубинштейну принадлежит лучшее резюме идей этой группы, процитированное мной выше. И, став заведующим кафедрой психологии МГУ, он первым делом пригласил на эту кафедру Леонтьева и Запорожца, а затем даже Гальперина, которого Рубинштейн откровенно не любил. Рубинштейн был одним из оппонентов А.Н. на докторской защите в мае 1941 года (другими были Теплов и Леон Абгарович Орбели). В восстановительном госпитале в Коуровке у Леонтьева работала любимая ученица С.Л. А.Г.Комм. Конечно, личные отношения у них оставляли желать лучшего, - например, Рубинштейн в 1935 году провалил защиту диссертации Эльконина, которой руководил Леонтьев, и А.Н. добился пересмотра решения. Были и какие-то иные, вероятно, чисто личные трения, большинство из которых нигде не зафиксированы и остаются неизвестными, - когда в последние годы под руководством Е.Е.Соколовой собирались мемуарные материалы о Леонтьеве, по крайней мере двое из мемуаристов намекали на причины этого, но по существу о них не говорил никто.

Хотел бы оставаться объективным. Да, Леонтьев был главным оппонентом Рубинштейна на обсуждении его книги в 1947 году. Но и Рубинштейн был главным критиком Леонтьева на обсуждении «Очерка развития психики» годом позже, и критика эта была еще более острой! Кстати, оба оставались в рамках академической полемики, что тогда было редкостью. Рубинштейн очень остро критиковал Леонтьева в печати в 40-х годах - Леонтьев по отношению к Рубинштейну этого не делал. Знаменитое заседание президиума Ученого Совета МГУ 17 января 1949 года, стенограмма которого была опубликована в «Вопросах психологии» под несколько тенденциозным заглавием «Страницы истории: о том, как был уволен С.Л.Рубинштейн» [19], состоялось по инициативе самого С.Л., вернее, по его жалобе ректору на то, что Леонтьев является вдохновителем его, Рубинштейна, травли на кафедре - хотя по ходу обсуждения выяснилось, что ничего такого Леонтьев не делал, и в постановлении заседания Леонтьеву достается не меньше, чем Рубинштейну. Строго говоря, Рубинштейн вообще не был уволен ни из университета, ни из Института философии. Естественно, что с началом кампании против «безродных космополитов» (это - конец января 1949 года) по решению вышестоящих инстанций университет был вынужден освободить С.Л. от заведования кафедрой, но это было сделано более или менее по-джентльменски - Рубинштейн даже остался профессором кафедры. А в Институте философии он через месяц был восстановлен. Заведующим кафедрой был назначен Теплов и оставался им до 1951 года.

Для понимания отношений А.Н. и С.Л. интересно познакомиться с письмом Леонтьева Рубинштейну, датированным 10 апреля 1943 года. Оно очень деловое и чуть-чуть холодное, но в то же время вполне доброжелательное по отношению к адресату. Кончается письмо так: «Искренно Вас приветствую, Сергей Леонидович, с радостью жду возможности Вас повидать. Ваш А.Леонтьев». [20]

Характерен рассказ А.Г.Асмолова, относящийся к последнему году жизни Леонтьева. Уже тяжело больной А.Н. однажды при нем сказал: «Вот бы посоветоваться с Сергеем Леонидовичем!» Удивленный Асмолов переспросил: «С Рубинштейном? Но ведь он давно умер». «В том-то и дело…», - ответил Леонтьев.

Следующий, можно сказать, критический момент в биографии А.Н. связан с Великой Отечественной войной. Я подробно написал об этом периоде в биографии. Скажу только, что в первый месяц войны, а именно 19 июля, А.Н. вообще чудом уцелел. А в октябре произошло то, чего еще никогда не было в истории Психологического института: Леонтьев был избран общим собранием сотрудников института исполняющим обязанности директора и первым делом вернул институт в лоно университета. (Потом, когда образовалась АПН РСФСР, новый директор – Рубинштейн – передал институт в эту академию.). Главное, что А.Н. совершил в эвакуации – это знаменитый Коуровский восстановительный госпиталь. Опять-таки не буду о нем сейчас говорить, как и об известной книге Леонтьева и Запорожца. Приведу только слова А.Н. из уже упомянутого – неопубликованного - письма Рубинштейну 1943 года. Объясняя причины неприезда в Москву, Леонтьев пишет: « Но главная причина одна, она серьезна и управляет мной: это – госпиталь, это – наша «Восстановительная поэма». Он родился, живет и радует сердце.

О нем я везу Вам большой доклад. Дни его жизни оказались плодотворны как годы. Я не умею говорить о нем без пафоса, за него я буду стоять «насмерть» - hier stehe ich, как говорил Лютер!».

Покажу Вам две фотографии, относящиеся к эвакуации. На первой из них вся семья Леонтьевых, включая шестилетнего меня, на веранде домика, где нас поселили в Ашхабаде (№27).

Семья Леонтьевых

На второй нет ни А.Н., ни других Леонтьевых: она интересна тем, что снята за несколько минут до коллективного выезда преподавателей МГУ в пустыню, где они отлавливали – больше для еды, чем для науки – крупных каракумских черепах, составлявших значительную часть нашего меню в эти месяцы (№28).

Ашхабад, 1942. В пустыне Кара-Кум

Дальнейшие моменты в биографии А.Н. сороковых годов связаны с профессурой на вновь образованной университетской кафедре психологии и с огромной работой в Психологическом институте. Наступает конец сороковых, и вновь жизнь начинает сталкивать Леонтьева с непростым выбором и с принятием непростых решений. Этому уже был свидетелем я сам – в это время я был старшеклассником и многое понимал.

Конец сороковых ассоциируется у большинства с антикосмополитической, по существу антисемитской, кампанией, со снятием Рубинштейна с заведования кафедрой и так далее. Все это было и подробно описано в тексте биографии. Но и для Леонтьева это время оказалось переломным – вне всякой зависимости от отношений с Рубинштейном.

Я имею в виду состоявшийся в 1949 году крупный разговор А.Н. с заведующим Отделом науки ЦК ВКП/б/ Юрием Андреевичем Ждановым, только что печатно обвинившем Леонтьева в субъективном идеализме. Рассказ А.Н. об этом разговоре приведен на с.82 биографии. Чем он мог закончиться – бог весть: вероятнее всего, арестом и заключением (шутка ли – острый конфликт с всесильным партийным чиновником, к тому же сыном Андрея Александровича Жданова). Но судьба – или сам Юрий Андреевич – решила иначе: с этого дня начался «карьерный» взлет А.Н. В марте 1950 года он избирается действительным членом АПН РСФСР, в июле его делают академиком-секретарем Академии, а потом он становится и ее вице-президентом.

Надо сказать, что для советской психологии это оказалось неожиданной удачей. Ибо тем же летом 1950 года состоялась знаменитая Павловская сессия (официально именовавшаяся так: Объединенная научная сессия АН СССР и АМН СССР, посвященная учению И.П.Павлова). Она знаменита прежде всего тем, что А.Г.Иванов-Смоленский и примкнувший к нему К.М.Быков на этой сессии отлучили от павловской физиологии всех наиболее талантливых учеников И.П., в особенности П.К.Анохина и Л.А.Орбели. (О явных «антипавловцах» вроде Н.А.Бернштейна и говорить нечего). Но она чуть не стала и поминками психологии как науки: всерьез планировалось отменить ее по накатанному образцу педологии, психотехники, генетики и кибернетики и полностью заменить физиологией высшей нервной деятельности. И то, что именно в это время Леонтьев стал одним из руководителей Академии педагогических наук, оказалось немаловажным фактором ее спасения. (А насколько все это было серьезно, показывает обсуждение в университете работы кафедры психологии в феврале 1951 года, когда судьба психологической науки еще не определилась: ее предполагали разделить на три кафедры. Самое интересное, какие? Физиологии высшей нервной деятельности, анализаторов человека и физиологии органов чувств… Слава богу, ничего этого не произошло).

А.Н. Леонтьев на даче, 1949

А.Н. Леонтьев. Фото 1950-х годов.

Вот фотографии Леонтьева этого времени. Здесь он работает на даче летом 1949 года (№29). Здесь уже 50-е годы (№30).

 

А.Н. и Д.А. Леонтьевы

А.Н. Леонтьев

А.Н. Леонтьев читает лекцию

А вот это уже начало 60-х: маленький мальчик, которого ведет за руку А.Н. – это его внук и мой сын, теперь профессор, доктор психологических наук Дмитрий Алексеевич Леонтьев (№31). Примерно в то же время снята следующая фотография, зафиксировавшая еще один очень характерный жест А.Н. (№32). А на этой фотографии, датируемой 24 мая 1969 года, Леонтьев читает лекцию в университете (№33).

Наконец, к 1973 году относится снятая в Будапеште фотография, где рядом с ним опять Дима Леонтьев, теперь уже подросток (ему 13 лет) (№34).

А.Н. и Д.А. Леонтьевы

Но я уклонился от, так сказать, внутренней логики развития концепции Леонтьева.

В сущности, весь его творческий путь связан с реализацией двух больших исследовательских и одной, так сказать, организационной программы. Первая из них была зафиксирована самим А.Н. в 1940 году и приведена на с.58 биографии. [21] Первый том огромной, практически завершенной рукописи был в мае 1941 года защищен в качестве докторской диссертации; второй и третий были утеряны во время войны. Но их содержание отразилось в «Очерке развития психики» (1947) и в цикле статей, опубликованных в 40-50 годах и потом частично собранных в «Проблемах развития психики». Кстати, композиция этой книги совершенно не случайно повторяет намеченную в 1940 году программу. Книга эта знаменита – она, как известно, получила в 1963 году Ленинскую премию и выдержала четыре издания. Не буду говорить об этой книге подробнее – ее знает чуть ли не наизусть каждый студент-психолог. Обращу ваше внимание только на то, что книга эта по содержанию скорее ретроспективна – она подводит итог тому, что уже было сделано Леонтьевым к концу 50-х годов [22]. И поэтому ее никак нельзя трактовать как изложение его теоретических позиций именно этого периода.

Все дело в том, что уже через десять лет после выхода этой книги и сам А.Н., и практически все его соратники почувствовали неудовлетворенность состоянием развития теории деятельности. Поэтому они собрались в квартире Лурия (вернее, собирались три раза в ноябре-декабре 1969 года) и провели, как когда-то при Выготском, своего рода «внутреннюю конференцию» по проблеме деятельности – под магнитофон (сохранившиеся записи были опубликованы в 1990 году в сборнике «Деятельностный подход в психологии: проблемы и перспективы»). И вот с чего начал свое выступление Леонтьев. «Если эта система понятий представляет известное значение, то есть способна работать в психологии, то, по-видимому, эту систему нужно разрабатывать – что в последние годы, в сущности, не делается. Эта система понятий оказалась замерзшей, без всякого движения. И я лично оказался очень одиноким в этом отношении. Все движение идет по разным проблемам, которые более или менее соприкасаются с проблемой деятельности, скорее более, чем менее, но в упор понятие деятельности разрабатывается в высшей степени недостаточно…». [23]

Так что в начале 70-х годов Леонтьев и вместе с ним деятельностная психология оказался в ситуации кризиса. Он не раз критически высказывался о «деятельностном подходе». Приведу только несколько таких высказываний. 1976 год: «Вы знаете, слова «деятельностный подход» и прочие слова о деятельности, последнее время мне приходится встречать огорчительно часто и много и не всегда в значении, достаточно очерченном, определенном… Они поэтому теряют свою определенность, которую они еще не теряли 15 и 20, может быть, лет тому назад, когда эти две или три позиции были очерчены; понятно, о чем можно было дискутировать, что надо было разрабатывать, а теперь – непонятно. Я теперь, когда вижу фразу «и с точки зрения деятельностного подхода» – скажу вам откровенно – меня это беспокоит» [24].

Мемуары В.А.Иванникова, относящиеся примерно к тому же периоду: «На факультете проходил семинар с довольно узким составом психологов Москвы и, придя с него, я заглянул в кабинет А.Н. Он сидел за своим рабочим столом и что-то писал. Я удивился и спросил: «Почему Вы не на семинаре, где обсуждается деятельностный подход? В ответ он как-то с хитрецой улыбнулся и спросил меня: «Вячеслав Андреевич, можете мне объяснить, что это такое?» Я растерялся, потому что считал его автором А.Н. И, не удержавшись, сказал: «А разве не Вы это ввели?». А.Н. пожал плечами и сказал, что он никогда не писал про деятельностный подход. Вначале мне показалось это игрой, но потом в автобиографии он ни слова не написал про деятельностный подход, а в представлении на орден, подготовленном факультетом, исправил наши слова о деятельностном подходе, но свое авторство в создании теории деятельности подчеркнул». [25]

Когда я писал текст биографии А.Н., никому, в том числе и мне, еще не была известна его рукопись, датируемая февралем 1973 года – днями, когда Леонтьев отмечал свое семидесятилетие. Эта рукопись – нечто вроде дневниковой записи – настолько важна для понимания жизненной и научной судьбы А.Н., что я приведу ее почти полностью. Вот что пишет А.Н., раздумывая над своей биографией.

«В 1954 году после моей первой поездки в Канаду на Международный психологический конгресс у меня стала складываться некоторая программа организационного развития психологической науки в стране. Мне представилось, что наша психология должна войти «на равных» в мировую. Отсюда и возник первый пункт «программы»: организация национального психологического общества, которое станет членом Международного союза научной психологии.

К этому пункту далее прибавились следующие три:

2. Создать настоящую университетскую подготовку специалистов – факультетов или институтов психологии на правах факультетов.

3. Определить статус психологии как особой области знания, т.е. ввести ее в официальный перечень наук и установить ученые степени кандидата и доктора психологических наук.

4.Включить психологию в число наук, представленных в АН СССР.

Итак, программа из 4-х пунктов.

Сегодня, накануне моего 70-летия, думается о том, что программа эта является выполненной и, главное, что другой, дальнейшей организационной программы у меня нет. Здесь подведена черта.

…Это написано перед 5 февраля 1973 г., накануне 70-летия. Начал писать в контексте раздумий над собственной жизнью, которая переламывается на настоящую старость (до сих пор это слово звучит для меня как-то непривычно; оно еще по-настоящему не приобрело личностного смысла, хотя это – странно).

Я не думаю, что из продолжения записей в эту тетрадь получится что-то вроде мемуара или завещания. Может быть, вообще ничего не получится. Даже скорее всего – так.

Но какая-то потребность в этой тетради существует же. А какая именно – будет видно из того, что в ней запишется. Запишется само по себе – без специального намерения, без плана и цели.

Конечно, и цель какая-то тоже есть, но только смутная и – главное – которая вовсе не «идет на осознание»…

…Совсем иначе обстоит дело с программой внутреннего развития психологической науки. Генеральная программа у меня только-только начала складываться, но все еще в ней множество смутных переходов и белых пятен.

Иногда кажется, что эта теоретическая программа – дело ближайшего будущего и что нужно только найти правильный способ ее изложить, отточить терминологию, уточнить определения и прочее. А чаще кажется, что это – синяя птица, что субъективное видение ее не более чем иллюзия.

Все же о программе думается. Она получила даже словесную метку – “ProPsy” (так назвал свой проект развития психологии Р.Рассел, представленный на исполком Международной ассоциации в 1970 или 71-м году). Кстати: это был очень слабый проект.

В грубом приближении материал для “ProPsy” изложен в десятке (или около того) теоретических статей, но я писал их без замысла создать теоретическую программу, кроме, пожалуй, двух последних статей в «Вопросах философии» 72 г. и третьей, еще не законченной, из того же цикла; ее тема «деятельность и личность».

Конфликтность ситуации состоит сейчас в том, что создалась сильнейшая интенция доделать этот цикл, а на мне угнетающее ярмо – учебник психологии для университетов. Создается настоящий «невроз учебника»!» [26]

Вы уже поняли, что три названных статьи – это как раз и есть книга «Деятельность. Сознание. Личность». А учебник так никогда и не был написан. Н.Ф.Талызина вспоминает об одном разговоре с А.Н. незадолго до его смерти. «…Я не помню, в какой связи зашел разговор о том, что надо перестраивать психологию, что у нас теория деятельности – это только одна глава психологии, а деятельностной психологии у нас нет, она должна быть еще построена…. И я, помню, сказала: «Алексей Николаевич, кто же, как не Вы, должны это сделать». Он задумался и сказал: «Вы, конечно, правы, но для этого слишком много надо перелопатить»» [27].

Середина и конец 70-х годов – это как раз и есть время лихорадочного поиска Леонтьевым новых путей, конкретизация программы, намеченной в его последней монографии. Я подробно пишу об этом в тексте биографии Леонтьева. Но ему не было суждено довести эту исследовательскую программу до завершения – даже на этапе плана, не говоря уже о его реализации. И это – а также «висящий» над ним учебник – фрустрировало его. Отсюда жутковатая фраза, сказанная им в речи над гробом А.Р.Лурия: «Да, ты ушел с чувством совершения. Я не мог не сказать об этом. Увы, я слишком остро чувствую, как горько не иметь права на это чувство» [28].

Не буду говорить о его, так сказать, внешней биографии в последние десятилетия его жизни. Только покажу снятую в 70-е годы его фотографию, где он задумчиво сидит на каком-то заседании (№35).

А.Н. Леонтьев. Фото 1970-х годов.

Подходя к ее концу, я хотел бы немного поразмышлять вслух о Леонтьеве.

Его последняя теоретическая программа так и не была, в сущности, ни завершена, ни тем более реализована. Все его соратники старшего поколения ушли из жизни почти одновременно с ним – в течение пяти лет. На факультете психологии и в Психологическом институте начались закручивание гаек, разброд и шатание, Давыдов был уволен и лишен партбилета, Зинченко вынужден был покинуть университет, а поколение нынешних пятидесятилетних, конечно, не могло тогда полностью вынести на своих плечах груз, который в 1979 году уронил со своих плеч А.Н. Не они определяли в 80-х годах научную погоду на факультете и вообще в нашей психологии. Сейчас другое время, и выросло новое поколение психологов, обогащенное владением всем лучшим в мировой психологии. Не пора ли нам вновь вернуться к теоретическому и методологическому наследию Леонтьева и, пусть через четверть века после его кончины, хотя бы частично реализовать его замыслы? Одной из форм такой реализации мог бы быть постоянный Леонтьевский теоретический семинар на факультете психологии МГУ, на котором мы, конечно, будем рады видеть и слышать и психологов из других вузов и научных учреждений.

И в заключение об А.Н. как человеке.

С самого дня его кончины и доныне находились и находятся люди, как будто поставившие себе жизненной целью дискредитировать личность и деятельность А.Н., усердно создавая вокруг него определенный ореол. Для этой малопочтенной цели искусственно подбираются и тенденциозно интерпретируются какие-то отдельные факты его биографии. А такие факты, как самоотверженная борьба Леонтьева за судьбы его прямых и даже непрямых учеников или демонстративный его отказ уволить с факультета М.К.Мамардашвили; как то «прикрытие», которое создавал своим немалым весом А.Н. для спокойной работы факультета, - сошлюсь на воспоминания Софьи Густавовны Якобсон, где говорится: «С появлением отделения психологии я попала из этой малоприятной советской действительности, с ее доносами, персональными делами и прочей возней в совершенно другой мир – мир вечных ценностей, стремления к истине, в мир совершенно других людей»; как почти невероятный в советское время поступок, когда по инициативе Леонтьева была провалена докторская диссертация секретаря факультетского партбюро, - все эти и многие другие факты, рисующие подлинный образ А.Н. как кристально честного, глубоко порядочного и редкостно принципиального человека и руководителя, попросту игнорируются.

Нет, не потому я говорю сейчас об этом, что моя фамилия – тоже Леонтьев. Присутствующие здесь ученики и соратники А.Н., хорошо знавшие его, подтвердят, что этот непростой человек, умевший быть нетерпимым, жестким и непримиримым, но, когда надо было для дела, гибким, толерантным и компромиссным, - Алексей Николаевич Леонтьев - был именно таким, как я только что сказал, - честным, смелым, порядочным и принципиальным, - и таким он остался в нашей общей памяти о нем.

Его бывший студент Федор Ефимович Василюк говорит в своих опубликованных воспоминаниях о Леонтьеве: «…Мы интуитивно чувствовали его необыкновенный масштаб и профессиональный, и человеческий… Он был человеком из какого-то другого мира, Мира Великих Людей…».

Этот необыкновенный масштаб личности А.Н., наверное, и есть то главное, что заставляет нас снова и снова возвращаться к его мыслям и поступкам и мерить себя его мерой.

Спасибо Алексею Николаевичу Леонтьеву за то, что он был, и за то, что он сделал для всех нас.

Источники:

    1. А.А.Леонтьев. Жизненный и творческий путь А.Н.Леонтьева. М.: Смысл, 2003.
    2. А.А.Леонтьев. Алексей Николаевич Леонтьев рассказывает о себе. // Вопросы психологии, 2003, №2, с.35-36.
    3. Рукопись (в архиве семьи А.Н.Леонтьева).
    4. А.А.Леонтьев. Алексей Николаевич Леонтьев рассказывает о себе, с.36.
    5. Указ.соч.,с.36.
    6. Указ.соч., с.37.
    7. Указ.соч., с.35.
    8. А.Н.Леонтьев. К вопросу о развитии арифметического мышления ребенка. // «Школа 2100». Приоритетные направления развития Образовательной программы. Вып.4. М.: Баласс, 2000.
    9. А.А.Леонтьев. Алексей Николаевич Леонтьев рассказывает о себе, с.36-37.
    10. Указ.соч., с.38.
    11. А.А.Леонтьев, Д.А.Леонтьев. Миф о разрыве: А.Н.Леонтьев и Л.С.Выготский в 1932 году. // Психологический журнал, 2003, №2, с.19.
    12. Цит. по кн.: Психологический институт на Моховой. (Исторический очерк). М.: ИЧП ЕАВ, 1994, с.18.
    13. П.Я.Гальперин. К воспоминаниям об А.Н.Леонтьеве. // А.Н.Леонтьев и современная психология. М.: МГУ, 1983, с.241.
    14. С.Л.Рубинштейн. Основы общей психологии. М.: 1940, с.317-318.
    15. Рукопись (в архиве семьи А.Н.Леонтьева).
    16. Цит. по записи А.А.Леонтьева (в архиве семьи А.Н.Леонтьева).
    17. Д.Б.Эльконин. Воспоминания о соратнике и друге. // А.Н.Леонтьев и современная психология. М.: МГУ, 1983, с.247.
    18. Цит. по: Психологический институт на Моховой, с. 21.
    19. 1989, №№4 и 5.
    20. Рукопись в архиве семьи А.Н.Леонтьева.
    21. Ранее она была опубликована дважды. См. А.А.Леонтьев. Творческий путь Алексея Николаевича Леонтьева. // А.Н.Леонтьев и современная психология. М.: МГУ, 1983, с.17-18; А.А.Леонтьев, Д.А.Леонтьев. А.Н.Леонтьев и его теория филогенеза психики. // А.Н.Леонтьев. Эволюция психики. Избранные психологические труды. М.- Воронеж: Московский психолого-социальный институт, «МОДЭК», 1999, с.16-17.
    22. См. об этом А.А.Леонтьев. Деятельный ум. М.: Смысл, 2001.
    23. А.Н.Леонтьев. Философия психологии. М.: МГУ, 1994, с.247.
    24. Там же, с.274-275.
    25. В.А.Иванников. А.Н.Леонтьев глазами студента и сотрудника. // Мир психологии, 1999, №1, с.14.
    26. Рукопись (в архиве семьи А.Н.Леонтьева).
    27. Н.Ф.Талызина. «Деятельностный подход еще не реализован. Надо строить психологию действий». // Журнал практического психолога, 2003, №1-2, с.15.
    28. А.А.Леонтьев. Жизненный и творческий путь А.Н.Леонтьева. М.:Смысл, 2003, с.113.

О факультете | Поступающим | Научная работа | Психологи МГУ | Форум | Ссылки

Факультет психологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова
125009, Москва, ул. Моховая, д. 11, стр. 9. Схема проезда.
Тел. (495): 629-76-60 и 629-48-02 (приёмная комиссия), 629-59-13 (отдел связей с общественностью), другие телефоны.

Дизайн и поддержка сайта 1997-2014: Станислав Козловский